…«Приготовить документы и пропуска!»—раздаётся в тамбуре. Давно не слыхал такого грозного голоса. Крупный, крепкий офицер с шипящей рацией в руке появляется на пороге купе. Подаю паспорт. «А пропуск?»—строго вопрошает он. У меня на этот случай заготовлена фраза: «По списку Минэнергоатома». Офицер кричит в трубку: «Серов Сергей Иванович, Серов Сергей…—Где-то там, на другом конце, плохо слышат.—Первая буква “Серафим”»…
Да, такое можно было услышать только здесь. В Сарове.
Однако название у города, возникшего на месте монастыря—Саровской Успенской пустыни—появилось совсем недавно. Секретных же наименований у места, летом 1946 года огороженного по периметру колючей проволокой, было несметное множество: «КБ 11», «Приволжская контора Главгорстроя», просто «Приволжская контора», «Кремлёв», «Ясногорск», «Москва-Центр-300», «Арзамас-75», «Объект 550», «База 112», «П/о Шатки», «П/я 49… 214… 975» и т. д. Последнее, ставшее наиболее известным—«Арзамас-16». Ядерный центр, родина советских атомных бомб. Между собой физики иногда называли его «Лос-Арзамасом», по аналогии с Лос-Аламосом, где велась разработка американского термоядерного оружия.
Сегодня город рассекретили, но на вагонах почему-то табличка «Москва-Первомайск». На Казанском вокзале билеты в Саров продают на поезд «Москва-Берещино». Оказалось, это небольшая деревушка на подъезде к городу. Местная саровская газета называется «Город №». Но не цифры, а буквы составляют теперь название таинственного города, и первая—«Серафим». В конце июля это «закрытое административно-территориальное образование» станет известно всему миру. Оно будет центром празднества, посвящённого 100-летию канонизации Серафима Саровского. Сюда приедут президент, Патриарх, архиереи всех епархий, представители регионов, иностранные делегации, журналисты. Из Дивеева сюда придёт крестный ход с мощами преподобного…
Как я оказался в Сарове?
Вообще-то про Саров я кое-что знал, у меня там даже были знакомые. Во-первых, Дмитрий Сладков, архитектор, занимающийся, кажется, информационной деятельностью в Ядерном центре (несколько лет назад нас познакомили по поводу некой дизайнерской работы, впрочем, так и не состоявшейся). А в прошлом году саровские дизайнеры Ярослав Гирин, Василий Горячев и Андрей Смирнов участвовали в Летней и Зимней школах нашей Академии графического дизайна.
Один мой приятель говорил, что сам он никогда никуда не ездит: куда надо—профессия приведёт. Это подтверждается снова и снова, когда профессия отправляет меня в очередное необыкновенное путешествие. Так было и на этот раз: в апреле раздался звонок из Издательского совета Московской Патриархии: «Срочно нужна эмблема юбилея. Если хотите, можно организовать поездку в Саров, посмотрите всё на месте». Ну, как было не воспользоваться случаем?
В Саров мы ехали большой компанией. Сергей Чапнин, ответственный секретарь «Церковного вестника», Владимир Легойда, редактор православного журнала «Фома», Игорь Мещан, руководитель пресс-службы компании «Оборонительные системы»—все они едут туда не в первый раз, активно занимаясь информационной составляющей предстоящего празднества. Подготовка к этому событию всколыхнула многих людей. Всех их объединяет особое чувство, которое каждый питает к батюшке Серафиму. Ещё с нами едет группа иконописцев под руководством Ярослава Рылло. Они везут огромную коробку с макетом храма Серафима Саровского в разрезе, на котором показана вся система росписей.
Саров встречает нас хмурым небом, моросящим дождём со снегом, новенькой колючей проволокой. Проходим КПП. Все отправляются по делам, журналисты—на рабочее совещание, а мне Дима Сладков, помощник директора по связям с общественностью, в основном церковной («зам. по Богу», как его называют в Ядерном центре), устраивает индивидуальную экскурсию по местам духовной славы Сарова.
Первые отшельники появились здесь ещё в конце XVI века. На высокой горе, окружённой густым хвойным лесом, они выкопали пещеры по подобию киевских. Пещеры сохранились до сих пор. В советское время все входы были замурованы. Теперь же здесь кипит работа: часть пещер вместе с маленькой подземной церковью Антония и Феодосия Киево-Печерских восстанавливается, укрепляется, готовится к празднику.
Мы спускаемся вниз по мосткам под редкими лампочками, свисающими с потолка. Множество разветвлений, боковых ходов. Некоторые тупиковые, другие уводят неизвестно куда. Высокий Дима Сладков с трудом помещается в узких проходах под сыроватыми сводами. Рабочие терпеливо ждут у входа. Работы у них, судя по всему, ещё много.
Монастырь на пещерной горе был основан на рубеже XVII–XVIII веков. Обитель быстро росла и материально и духовно. К середине XVIII века она уже получила известность как «Академия монашества». Сюда в 1778 году и поступил 19-летний Прохор Мошнин, после семилетнего послушания принявший монашеский постриг с именем Серафим, а ещё через восемь лет—священнический сан. В 1794 году Серафим получил у настоятеля благословение поселиться отшельником в лесу на некотором отдалении от монастыря. Здесь он провёл пятнадцать лет в молитвенных подвигах…
Это место, названное Дальней пустынькой, теперь отмечено каменной часовней с навесом, стоящей впритык к дороге, отчего она немного напоминает автобусную остановку. На другой стороне магистрали—памятник работы скульптора Клыкова. Рядом большой деревянный крест и гранитный камень из кельи преподобного—для дневных молитв. Вокруг него руками паломников, уносящих с собой святой песочек, отрыт уже небольшой карьерчик. Неподалёку—известный по множеству икон камень для ночных молитв преподобного, когда-то стоявший посреди глухого леса. По дороге с шумом проносятся на большой скорости машины. Всё это выглядит несколько нелепо: пустынь на обочине шоссе.
По ступеням крутой лестницы спускаемся вниз, к протекающей здесь речке. Там тоже деревянный крест, кое-где бумажные иконки. На коре огромных многовековых сосен, которые ещё помнят батюшку Серафима, вырезаны крестики. В советское время здесь тайно собирались на молитву верующие секретного ядерного города. В вершинах деревьев долго и гулко стучит дятел. А потом вдруг наступает полная, глубокая тишина. Вместе с ней к сердцу подступает благословенный мир и покой. Из глубины оврага небо становится ближе; оно на миг проясняется, и луч солнца скользит по мутному весеннему потоку…
Весной 1810 года преподобный Серафим вернулся в монастырь для новых духовных подвигов—затвора в монастырской келье, который продолжался ещё пятнадцать лет.
И только в 1825 году преподобный по велению Божией Матери вышел на свое последнее служение. Оно проходило на месте, ставшем известным на всю Россию как Ближняя пустынька. Здесь он провёл свои последние годы, принимая, утешая, спасая тысячи людей, каждого из которых встречал приветствием: «Радость моя! Христос воскресе!». Здесь Богоматерь ударила жезлом в землю, и забил источник, воды которого исцелили несметное множество народа. Именно в его водах сто лет назад искупалась царская чета, и Россия получила долгожданного наследника престола…
Теперь это окраина города, т-образный перекрёсток той же магистрали с боковой щебёночной дорогой. Небольшой унылого вида монумент удостоверяет, что это то самое место. Из земли, обсыпавшейся на склоне, торчит кусок огромной бетонной пробки, которой в советское время закупорили целебный источник. И хотя здесь тоже стоит деревянный крест, вид всего этого душераздирающе сиротлив. «Да, вот так выглядит сегодня одно из самых значимых мест русской истории,—тяжело вздыхает Дмитрий Сладков и поднимает глаза вверх, как бы вглядываясь в невидимый столп, уходящий отсюда прямо в космос.—Может, хоть к празднику удастся что-то сделать…»
Музей Федерального ядерного центра. В огромном зале—все наши атомные и водородные бомбы, ракеты, снаряды. Никогда не испытывал восторга от вида оружия. А у ядерного и вовсе никакого вида. Странное это изобретение: воевать им уже нельзя, а пугать этим неказистым оружием можно, да ещё как. И ещё более странно сочетание: преподобный Серафим и ядерный центр. Как это совместить?
Тут часто вспоминают, что в акафисте преподобному Серафиму есть обращение к нему: «Радуйся, отечеству нашему щит и ограждение». И говорят, что, возможно, преподобный позволил создать ядерное оружие, потому что оно тоже стало щитом и ограждением России. Священник Артемий Владимиров, который бывал здесь, вообще считает преподобного покровителем учёных-ядерщиков и всей современной науки. Другой московский священник, Константин Татаринцев, имеющий в Ядерном центре своих духовных чад, утверждает, что физики говорят о научном озарении в момент молитвы Серафиму Саровскому, о помощи преподобного в их работе. «Но моё личное многолетнее общение с физиками,—говорит Дмитрий Сладков,—приводит к ощущению, что учёных совсем «не ждали» на тех уровнях тайны строения мира, на которые они проникли».
Как бы то ни было, здесь завязан тугой узел. Одно из самых открытых миру святых мест превратилось в «чёрную дыру» на карте России. И этот узел в одночасье не развязать…
По всему периметру музея—большие фотографии физиков, лауреатов Сталинских, Ленинских, Государственных премий. Более половины советских академиков работали здесь. Дмитрий с гордостью показывает портрет генерала Бориса Музрукова. Военной хитростью он уберёг от взрыва монастырскую колокольню, написав рапорт о том, что она теряет значение демаскирующего объекта, когда начинаются запуски искусственных спутников Земли и что он считает расточительством напрасную трату государственных средств на взрывные работы.
Правда, это был конец 50-х, когда все главные соборы монастыря были уже взорваны. Относительно целым остался лишь один храм, благодаря тому, что в нём был размещён городской драматический театр. Там, перед храмом, мы и встретились со всей нашей группой.
Перед этим Дима успевает ещё побывать на совещании директора Ядерного центра, мэра города и епископа Нижегородского и Арзамаского Георгия, где идёт разговор об открытии монастыря: решено отложить это до лучших времён—после празднеств, чтобы лишний раз не возбуждать нецерковных горожан. Я же тем временем встречаюсь со своими недавними студентами, работающими в Ядерном центре. Ребята снабжают меня нужными иллюстрациями, мы успеваем заглянуть в маленький краеведческий музей «Саровская пустынь» и все вместе отправляемся на площадь перед храмом, где уже собрался народ.
Храм этот находится в монастырской стене над кельей преподобного. Строительство церкви началось в 1897 году. Братский корпус был в этом месте разобран, келья, заключённая в кувуклию, осталась внутри, ближе к западной стороне храма. Его предполагалось освятить во имя Святой Троицы, поскольку при начале строительства канонизация Серафима ещё не состоялась. Но 21 июля 1903 года во время саровских празднеств митрополит Санкт-Петербургский Антоний освящал новую церковь уже во имя нового святого, Серафима Саровского. Это первая в мире церковь, освящённая в честь преподобного.
Автором проекта церкви был Александр Каминский. В публикациях и сообщениях информационных агентств, появляющихся в связи с предстоящим юбилеем, все время повторяется ошибка, допущенная в одной из книжек,—неверное написание фамилии зодчего: «Каменский». Между тем Александр Каминский был модным в ту пору московским архитектором. Он окончил Академию художеств, был учеником и помощником Константина Тона, автора храма Христа Спасителя. Он построил особняки Третьякова, Морозовых, Боткиных, Шаховских, Пантелеимоновскую часовню, на месте которой сейчас памятник Ивану Фёдорову. Каминский был ярким представителем так называемого псевдорусского стиля. Парадокс: в обстановке бурного развития страны в конце XIX века «русский стиль» вырабатывался как обращённый в будущее самобытный стиль для новой России. А реально строился на основе механического повторения, копирования мотивов и образцов прошлого, на основе стилизаторства и эклектики. Таков и саровский храм. Хотя он дорог нам отнюдь не архитектурными достоинствами, проблема стилизации «а ля рюс» при обращении к церковной традиции остаётся актуальной и сегодня.
В 1946 году, после размещения здесь Ядерного центра, здание церкви было отдано городскому театру. В храме устроили зрительный зал с амфитеатром и подвесным потолком, в алтаре разместилась сцена, в трапезной—фойе. Келья преподобного была разрушена. И только в декабре прошлого года после длительной и, казалось, безнадёжной борьбы с городскими властями и научной интеллигенцией, защищавшей этот «очаг культуры», храм, поруганный и обезображенный, был наконец возвращён Церкви. Для театра в городе возводится новое современное здание, а ремонтно-строительные работы в храме надо завершить к празднику, когда его должен освятить Патриарх…
Перед золотыми куполами, стоящими на земле возле храма, епископ Георгий совершает молебен. Дождь, едва перестав, начинается снова, и вся служба проходит под зонтами. Храм, как известно,—небо на земле, золото куполов—символ рая. Непривычно стоять так близко к райским обителям, отражаясь в почти зеркальной золотой поверхности, по которой красиво стекают капли дождя. Стоящий передо мной рыжеватый пожилой священник в фиолетовой камилавке тихонько стучит ногтем по куполу и, обернувшись, спрашивает у меня: «Нитрид?». Я бестолково таращу глаза. Это потом уже Дима объяснил мне, что имеется в виду «нитрид титана»—сплав, который образуется при нанесении золота на нержавеющую сталь. Это военно-промышленная технология, применённая впервые на куполах храма Христа Спасителя: золото наносится с помощью пламенно-вакуумных установок в плазме при температуре 1000°.
Между тем молебен завершается, окроплённые святой водой и дождём купола взмывают вверх, на своё законное место. А вся процессия перемещается внутрь храма и попадает на строительную площадку. Леса, песок, цемент, кирпичи, плиты, провода, прожектора…
Ещё один молебен—на месте, где была келья преподобного: недавно отрыт её фундамент. Потом епископ Георгий по-хозяйски обходит весь храм, по-деловому беседует с рабочими. Ему не привыкать, много лет он был экономом Троице-Сергиевской Лавры, а в епископы рукоположен лишь два месяца назад.
Совещание продолжается в соседних палатах. Иконописцы представляют проект росписи храма. В 1903 году храм внутри был белым—как в Дивеево. Сценами из жития преподобного была расписана лишь кувуклия над кельей. Теперь же новый епископ благословил покрыть росписями весь храм. Считается, что цвет преподобных—зелёный, он и станет основным цветом храмовой декорации. На макете, приехавшем с нами в большой коробке, показаны житийные сцены, много псевдорусского орнамента, напомнившего мне «Славянский базар». Но епископ доволен. «Как пасхальное яичко будет наш храм!»—восклицает он и благословляет одновременно со строительством начинать роспись, в которой будут участвовать более 60 московских художников.
Ближе к вечеру все отправляются в Дивеево. Здесь тоже полным ходом идёт подготовка к празднику. Восстанавливается Канавка Божией Матери. Колокольня—в лесах. Из неё уже выселено отделение милиции. А вот народный суд все ещё занимает второй этаж в «Доме паломника», где останавливалась царская чета сто лет назад. Спешим в храм. Вечерня, акафист. Утром—Литургия. Благодаря близости к епископу удаётся приложиться к открытым мощам преподобного.
После обеда—аудиенция у владыки. Обсуждаем эмблему. Со мной журналы «Истина и Жизнь» со статьями про Поле Пастушков, что на Святой Земле, и про Грецию. Передать ли? Какая будет реакция?
За годы работы в журнале я убедился, что реакция может быть самая неожиданная. Я приезжал в Дивеево пять лет назад. У меня тогда было поручение от Антона Никольского, которого я упоминал в статье про Поле Пастушков: передать привет и номер «Истины и Жизни» одной послушнице Дивеевской обители, аспирантке его родителей, известных учёных-биологов. «Да нас тут двести человек, кто на скитах, кто ещё где». Послали наконец к благочинной. Молодая, деловая, разговаривает на ходу: «Она кандидатка?» «Не-е,—говорю, что знаю,—диссертацию написала, но защищать не стала». Оказывается-то—«кандидатка в послушницы»! «К ней нельзя, она на послушании».—«А можно ей передать?»—«Давайте, сама передам». Я не ожидал, замешкался, знал бы, конверт приготовил. Благочинная уже ждёт нетерпеливо на пороге трапезной. Достаю журнал, матушка презрительно взглянула на обложку: «Тут мущ-щина»,—и в дверь.
И вот теперь тот же номер с актером Евгением Лазаревым на обложке (№ 4 за 1999-й год) опять со мной в Дивееве. Передаю владыке привет от моего друга, отца Иосифа Кипермана, с которым, я знаю, он познакомился на Поле Пастушков, когда был на Святой Земле. Епископ Георгий явно обрадовался, стал расспрашивать. И с охотой забрал все три журнала…
После встречи с владыкой мы с Сергеем Чапниным посетили издательский отдел обители. Послушница Иулия Большакова доброжелательно приняла нас, познакомила со своей работой, показала множество образов батюшки Серафима, многие из которых я видел впервые. Иконография огромная—сотни изображений. Но большинство из них в той или иной степени восходят к трём прижизненным портретам преподобного. Проблема в том, что иконы его создавались, когда икон уже не было, когда великая иконописная традиция иссякла. А посредственная реалистическая живопись не в состоянии донести до нас святость и пасхальную радость облика преподобного.
Вот и всё, пора возвращаться в Саров, откуда отправляется поезд в Москву.
А здесь, в Дивееве, совсем скоро—утром 29 июля—начнёт свой путь в Саров, расположенный в 18 километрах, крестный ход с мощами преподобного Серафима. Там перед КПП состоится водосвятный молебен—прощание с мощами для тех, кто не сможет пройти в закрытый город. Дальше пойдут только те, у кого есть специальные пропуска. До саровских пустынек крестный ход дойдёт на следующий день, 30 июля, после Литургии и освящения храма. К 1 августа, дню памяти преподобного, мощи вернутся в Дивеево.
Ежегодно 1 августа в Дивеево приходит около 30 тысяч паломников. В 1991 году их было 70 тысяч. Сто лет назад на торжествах прославления преподобного паломников было 300 тысяч. Сколько-то их будет теперь?
Праздник—это икона батюшки, написанная красками современного мира, событиями, встречами, делами, отношением людей друг к другу. Суть всего этого заключена в словах, повторявшихся преподобным Серафимом: «Радость моя, Христос воскресе!».
Услышит ли Россия эти слова?