Сбывается обычно самое невероятное. Разве можно было представить себе, что я окажусь в келье греческого монастыря на евангельском Поле Пастушков близ Вифлеема (см. «ИиЖ» №4/99)? Тогда, три года назад, я был там в гостях у моего студенческого друга по Московскому электротехническому институту связи, Сергея Кипермана (Кипера—по-студенчески). Можно ли было представить, что Кипер станет клириком? Да ещё не где-нибудь, а в Иерусалимской Патриархии… Станет отцом Иосифом («патером Иосифом»—с ударением на третьем слоге, как его называют греки, «отцом Кипером», как иногда в шутку называю его я). Станет монахом знаменитой Лавры Саввы Освященного, где подвизались Иоанн Дамаскин и Андрей Критский, и на Поле Пастушков будет служить Литургии на греческом и арабском языках…
На протяжении нескольких лет наша связь с ним поддерживалась с помощью электронной почты или факсов, которыми мы обменивались постоянно. Но в марте этого года Патриархия (отец Кипер постоянно говорит: «патриархия», «патриарх», имея в виду своего, «блаженнейшего» и «Святаго Града Иерусалима и всея Палестины»), так вот, Иерусалимская Патриархия направляет его в Афинский университет—сначала на три месяца, а потом на полный учебный год—совершенствоваться в греческом языке (не знаю, зачем—тараторит он по-гречески здорово). В Афинах у него не оказалось ни факса, ни электронной почты, и связь наша едва не оборвалась.
Но вот в начале сентября—неожиданный звонок: «Я опять в Афинах, но у меня учебный год начинается с 1 октября, может, приедешь?» Очевидное невероятное. Мигом собираюсь и лечу: «Москва—Афины». Отец Иосиф встречает в аэропорту. Впереди—целых двенадцать дней и никакой заранее заготовленной программы. Известно только, что за это время мы должны дважды побывать в одном монастыре, где отец Иосиф служит вечерни и Литургии, и ещё 14 сентября на Крестовоздвижение (Православная Церковь Эллады живёт по новому стилю), так что первый раз мы должны будем поехать туда накануне праздника. «А сейчас куда?»—«На квартиру к моим друзьям. Они на даче, вот, ключи нам с тобой оставили».
Друзьями оказываются Игорь Францевич Фишер, русский эмигрант первой волны, которому исполнилось 97 и его приёмная дочь Евангелия Семёновна Логопулу. Пока отец Иосиф режет овощи в греческий салат, я расхаживаю по огромной квартире с видом на весь город (квартира расположена в высоком афинском районе Зограф) и слушаю его рассказ о хозяевах.
Евангелия (отец Иосиф называет её «Геля»)—родилась в Иерусалиме, после смерти родителей в четыре года попала в Горненский монастырь (он тогда принадлежал Зарубежной Церкви). Начала учиться в православной школе в Вифании, но учёбе помешала передача обители в Московскую Патриархию (школа оставалась у «зарубежников»). Девочку отдали в католическую школу, о которой она вспоминает с большой теплотой. Но и её не удалось закончить—после образования государства Израиль школу закрыли. В это время в Иерусалиме обосновался советский дипломатический корпус. Консул уговорил поехать учиться в СССР. Шёл 1955 год. И здесь она оказалась в ловушке, из Союза её не выпустили. Долго мытарили по «советским» монастырям—в Риге, Одессе, Киеве, под Москвой…
Ещё раньше в Святую Землю приезжал митрополит Николай (Ярушевич), там Евангелия и познакомилась с ним. В её комнате висит его большой великолепный портрет маслом. Митрополит Николай стал духовником Евангелии. Он и постриг её в иночество, обещая помочь с возвращением в Святую Землю. Но вскоре и сам оказался под домашним арестом: власти не могли простить ему независимости на посту председателя Отдела внешних церковных сношений. Незадолго до своей кончины владыка благословил Гелю изучать искусствоведение в МГУ. Она сдала экстерном школьные экзамены, поступила. После окончания университета её неожиданно вызвали в ОВИР и—12 лет спустя—дали наконец разрешение на возвращение в Иерусалим, в Горнюю обитель.
Но это было ещё не все. Через три года она получила приглашение от митрополита Никодима провести отпуск в России. Вспомнив свои мучения, стала отказываться, но игуменья вразумила: «Ты не можешь ослушаться митрополита. Поезжай, только постарайся вернуться».
«Отпуск» продлился 18 лет—невыездная история повторилась. Она работала переводчицей в Патриархии, пела на клиросе в местном храме Переделкине, где служил отец Иосиф. Там они, оказывается, и познакомились лет двадцать назад. «Вдруг слышу: ангельский голос за спиной»,—вспоминает первое впечатление отец Иосиф.
Духовником Евангелии стал архиепископ Сергий (Голубцов). Однажды он направил её к прозорливому старцу Андронику из Глинской пустыни. Тот долго молился перед иконами, пел тропари, потом дал ей чётки и сказал: «Живи, как живёшь. Вот тебе чётки—это твой монастырь». После смерти владыки Сергия другой старец сказал Геле: «Уезжай в Грецию». И её выпустили—в 1988 году. Несколько лет она жила при Русском старческом доме в Афинах, пока староста русской церкви не познакомил её с Игорем Францевичем, который удочерил Гелю и переписал на неё эту квартиру.
А Игорь Францевич, покинул Москву, где на Тверской находилась «Аптека Фишера», его отца, в 1917 году. Юным белогвардейцем сел на корабль в Крыму. Человек невероятной доброты, он всю свою долгую жизнь кому-нибудь помогал. Судьба Игоря Францевича ещё более необычна, и отец Иосиф обещает написать о нём отдельную статью для «Истины и Жизни»…
Ну, вот и ужин: салат, оливки, кальмары (по-гречески «калямаракья»), вино, изготовленное монахами на Афоне. Неплохо для начала.
Наутро—в горы. Забыл, не ожидал, что Греция—горная страна. А все горы—в крестах. На вершинах—если не монастырь, то хотя бы крест. Так что «святая гора»—это не только Афон, тут все горы святые.
Но это «открытие» я сделаю потом, а пока—моя первая гора в Греции—Акрополь. Тоже святая, хоть и дохристианская. Но и крест здесь был—в византийские времена Парфенон был освящён в честь Софии Премудрости Божией.
Акрополь, Пропилеи, Парфенон, Эрехтейон… Каждый квадратный метр изучен заочно. Новостью оказываются строительные леса в Парфеноне и рабочие наверху, которые конкурируют по масштабу с уцелевшими фигурами на фронтоне. Вдоль Парфенона проложена грохочущая узкоколейка—портальный кран с мигалкой перевозит капители, куски колонн—греки торопятся реставрировать шедевр к грядущей в 2004 году Олимпиаде. Толпы туристов. Ужасная жара.
Очная ставка с классикой подтверждает всё полностью: безупречность пропорций, абсолютная гармония, богопознание через пластику.
На краю парапета сидит голубь, упорно позирует на фоне панорамы Афин и не улетает вопреки всем попыткам какого-то мальчишки прогнать его. Внизу среди бесконечной и довольно однообразной застройки видны античные памятники, хотя немало и христианских церквей. Вон кафедральный собор Афинской митрополии, рядом—изящная церковь святого Элевферия XII века, сложенная из фрагментов античных, римских и византийских плит (мы потом подойдём туда), церковь "Капникарея" XI века с первоклассными современными росписями. Отец Иосиф обводит окрестности биноклем, а у меня точно такое же увеличение на объективе видеокамеры, и мы синхронно сканируем панораму Афин.
Спускаемся к Ареопагу, скале, с которой проповедовал апостол Павел, отполированной до блеска ногами туристов. Потом ещё ниже, в узкие, шумные улочки Афин. На каждом шагу—чёрные рясы афинских "патеров", чаще, чем в Москве военные или милиционеры в форме. Вот женщина вышла из подъезда и спокойно, без суеты крестится, идя по улице. Крестятся пассажиры в автобусе, проезжая мимо церкви.
Название одной из станций афинского метро—«Дафни». Это же знаменитый монастырь с потрясающими византийскими мозаиками! Увы, монастырь закрыт на ремонт; часовня святого Николая, центральный храм Успения Богородицы с удивительными мозаиками—всё в лесах. На улицах полно тяжёлой строительной техники, дороги перекопаны—Олимпиада, Олимпиада скоро…
Заезжаем в то место, где живёт отец Иосиф. Это довольно скромный пансионат, принадлежащий одному местному архимандриту. Здесь живут студенты духовных учебных заведений, останавливаются монахи с Афона. Узнав, что отец Иосиф—насельник Лавры Саввы Освященного, хозяин поселил его в лучшем номере. В пансионате есть маленькая церковь, где в алтаре прямо из пола растёт огромное дерево. Этот архимандрит и уговорил отца Иосифа в свободное от учёбы время, по субботам и воскресеньям, служить в том далёком монастыре, куда нам предстоит отправиться завтра.
Рано утром—долгая дорога к храму, что в Греции почти всегда означает—в горы. Монастырь Панагиас Корифис находится у деревни Камари на берегу Коринфского залива. В Греции несколько населённых пунктов с таким названием (да и у нас есть не одно Комарово). Тот, куда мы направляемся, расположен на огромном полуострове Пелопоннес, ставшем в XIX веке островом благодаря Коринфскому каналу. Автобус равнодушно—пассажиры и глазом не повели—пересекает мост через совершенно фантастический разрез в земле, неправдоподобно узкий (всего 20 метров) и неожиданно глубокий (80 метров), такой свежий, будто его сделали вчера. Стенки канала ничем не укреплены, обнажая слоеный пирог разноцветных пород. Внизу—тоненькая полоска воды, по которой маленькие буксиры медленно тащат корабли из Эгейского моря в Ионическое.
Дальше—море и горы, апельсиновые и оливковые рощи, пышные хвойные леса, огромные пальмы, неведомые деревья, цветущие яркими цветами, буйство волшебных красок. Показалась большая остроконечная гора. «Вон там, на вершине—наш монастырь»,—говорит отец Иосиф. В это трудно поверить.
Камари—и есть та деревня, где Игорь Францевич и Евангелия снимают дачу. Удивительно, что они говорят: «дача», «деревня». У моря—роскошные 2-3-этажные белокаменные особняки. Подъезд из мрамора, стекла, металла—просто музей современного искусства. Двухкомнатная квартира с раздвигающимися стеклянными стенами.
Хозяева встречают нас радушно. Смех Евангелии звучит, как серебряный колокольчик, выглядит она в такие моменты девочкой-подростком, правда, совсем седой. Не верится, что услышанное от отца Иосифа—это о ней… Игорь Францевич не знает, куда усадить, чтобы у меня перед глазами был хороший вид. Но здесь все виды один лучше другого.
Вместе с Евангелией поднимаемся в гору по узкому серпантину. На дорожном указателе значится его длина—8 км. Захватывает дух, закладывает уши. Монастырь миниатюрный. Маленький, ухоженный дворик, весь в цветах, по периметру—сплошной ряд белых келий. В центре—узкая базилика храма, за ним—звонница, сине-белый греческий флаг и огромный крест. За ними—синее небо, синее море, вокруг—горы. Под ногами быстро пролетают белые прозрачные облака. Далеко внизу, на побережье,—маленькие города Ксилокастро, Киато, Коринф, которые мы проезжали по дороге в Камари, на том берегу морского залива виднеются Лутраки.
В монастыре три насельницы. Престарелая молчаливая Филофея. Сестра Марина (по-гречески «адельфи Марина»)—тоже в возрасте, с грубоватым, суровым лицом, но с молодыми, весёлыми глазами. Игуменья Евангелия лет сорока, самая молодая, но её полагается называть «геронтисса» («старица»),—серьёзная, строгая, но с лучезарной, доброй улыбкой.
Места всем хватает. Меня определяют в двухкомнатную келью отца Иосифа—просто архиерейские хоромы с роскошной антикварной мебелью и большими храмовыми иконами на стенах.
Звонят к вечерне. Икона Крестовоздвижения обложена неведомыми душистыми травами. Матушки вращают крутящийся аналой с богослужебными книгами. Давно не слышал этого тягучего, полюбившегося ещё на Поле Пастушков: «Кирие, элеисон» («Господи, помилуй»)… После вечерни—исповедь один на один в пустом тёмном храме. Отец Иосиф слушает исповедь сначала Евангелии, потом мою. Ждать приходится долго—что же это за грехи у этого ангела? Тем временем темнеет, монастырь накрывают тучи, начинается гроза.
Утром ещё в темноте звонит колокол. Отец Иосиф уже давно в храме. Постепенно откуда-то появляется народ. Люди приезжают на машинах из окрестных деревень и городов. Отец Иосиф выносит поднос, на котором установлен крест со свечами, обложенный ароматными травами. Под многократное «Кирие, элеисон» медленно-медленно трижды поднимает его над головой. «Крест, хранитель всея Вселенныя, Крест, красота Церкви». Каждый потом получает из рук священника и уносит с собой кустик этой травки…
Снимаю на камеру, сверкаю вспышкой фотоаппарата. Адельфи Марина бросает грозный нахмуренный взгляд—смущённо-испуганно отползаю. Потом, после Литургии, она попросит показать мне на мониторе камеры, что я там снял, спросит: «По телевизору в России покажут?» Узнав, что это домашнее видео, вздохнет: «Жаль, посмотрели бы, как у нас красиво».
Матушки угощают нас в гостевой трапезной обедом. Крестовоздвижение—день постный, «калямаракья». Сестра Марина хлопочет вокруг стола, а игуменья тем временем рассказывает про какого-то местного знаменитого подвижника, строгого аскета. Я понимаю лишь, что наставление, переданное им, состоит из трёх слов—«агапа, агапа, агапа», то есть любовь, любовь, любовь.
За оградой, на небольшом выступе, огороженном сеткой, мирно гуляют куры. В будке скучает белая собака. Какие-то экзотические цветущие кусты. Вот муравьи ползут друг за другом, облепили виноградинку. Это всё на ближнем плане. Но здесь же—и дальний план. Переводишь взгляд и видишь: далеко внизу ползут машины-муравьи. Вдоль берега тащится крошечный червячок-поезд. Отец Иосиф наводит бинокль и показывает мне «дачу», где мы с ним вчера побывали. Это не Гималаи и не бескрайняя Сибирь. Трудно вообразить, чтобы Греция стала родиной космонавтики, хоть это и греческое слово. Тут другие горы, другие пространства. Небо здесь становится ближе, сила тяжести—незаметней, сила, которая поддерживает звёзды—ощутимей, но земля не оказывается от этого чужой. Так устроен и христианский храм, особенно крестово-купольный, где всегда есть и ближний план, ассоциирующийся с интимностью, помогающий воспринимать нюансы, и дальний, создающий эффект прорыва пространства, одновременного присутствия «здесь» и «там». Как сказал Иоанн Дамаскин в Слове на Крестовозвижение: «Через посредство силы Божией содержится и высота, и глубина…»
Над монастырём опять проносится дождь. Радуга зависает не над головой, а под ногами, опоясывает гору, спускается вниз.
На воскресной Литургии народу снова немало. В конце службы отец Иосиф раздаёт освящённый хлеб. Все подходят под благословение, с необыкновенным почтением целуют руку. Многие заговаривают с батюшкой, но при этом с удивительным достоинством, спокойно, не переходя на тот специальный умильно-елейный тон, который мы обычно приберегаем для общения с иереями.
Среди прихожан—милая супружеская пара, совсем недавно познакомившаяся с отцом Иосифом—Александр и Иоанна. Жена говорит по-русски, она из Грузии, филолог, училась в России. Приглашают к себе на обед. Вот и следующий пункт программы. Прощаемся с матушками до следующей субботы.
Спускаемся с горы, едем в гости. Запечённая целиком рыба, гарнир из горьких одуванчиков, обильно политых лимонным соком. Говорят, типично греческая еда. Домашнее вино, присланное из Тбилиси отцом Иоанны.
После обеда Александр опять куда-то долго везёт нас на машине. Мы не сопротивляемся, вверяя себя их гостеприимству и заботе. Оказывается, сначала нас ждал древний Коринф, величественные руины, впечатляющие античные развалины, свидетели проповеди апостола Павла: «Бодрствуйте, стойте в вере, будьте мужественны, тверды».
Потом через Коринфский канал (на этот раз мы остановились, и я наснимался вдоволь), через город-курорт Лутраки—опять в горы. Мимо маленькой белой церквушки с синими куполами, где венчались Александр и Иоанна, всё выше и выше. Склоны горы покрыты сосной-певкой. По библейскому преданию, именно из этой породы дерева был сделан крест, на котором распяли Спасителя.
Ещё одна господствующая высота, увенчанная крестом, ещё один горный монастырь—святого Патапия, подвижника IV века. Его мощи покоятся в небольшой пещере. Перед ракой мерцают восемьдесят лампад—дары от получивших исцеление. Святой лежит в чёрном облачении, расшитом тонкими красными крестами. Обнажены нетронутые тленом кисти рук, десница держит чётки.
Выхожу наружу. Сидящая у входа в пещеру пожилая монашка с тонкими, благородными чертами лица—редкий в современной Греции античный реликт—показывает мне глазами, что по ступеням лестницы, ведущей к пещере, на коленях поднимается паломница, молодая женщина. Снимаю этот нелёгкий способ принесения покаяния.
Вид, открывающийся от монастыря святого Патапия на тот же самый Коринфский залив с противоположной стороны—совсем другой, но не менее захватывающий, чем с нашей горы. Город Лутраки—как на ладони. В белёсой дымке видна посадочная площадка Пегаса—гора Акрокоринф, на вершину которой Сизиф закатывал свой камень. Неподалёку от развалин античного храма Геры сохранился причал, от которого отправлялись в свои странствия аргонавты. Теперь корабли подтягиваются к узкому входу в Коринфский канал, обозначенному большими полукруглыми пирсами. Пока мы поднимались и спускались, вода в заливе несколько раз меняла цвет, становилась то молочно-белой, то густо-синей, то прозрачно-голубой. Сквозь плотные тучи пробиваются солнечные лучи небесного лазера и рисуют на поверхности золотые узоры в честь праздника всемирного Воздвижения Креста.
На Пелопоннесе, рассказывает Иоанна, есть ещё древние Микены, Олимпия, Аргос и Спарта, средневековые Мистры, Монемвасия и Каритена, византийский Нафплион. Изумительных горных монастырей на полуострове—сотни две, один красивее и благодатней другого. Объехать все—жизни не хватит. Но два самых знаменитых—Агиа Лавру и Мега Спилеон—посетить надо. Они находятся сравнительно недалеко от города Патры, куда часа за три можно доехать поездом.
Вот нам и маршрут на следующий день.
На другой день отправляемся на вокзал, чтобы поехать на поезде в Патры. Если повезёт, оттуда можно добраться автобусом до горных монастырей Агиа Лавра и Мега Спилеон.
Выходим на перрон, и—о чудо!—на скамейке «адельфи Марина», с которой расставались вчера на неделю, дожидается поезда в Патры. Игуменья отправила её туда на три дня, поправить здоровье. Едем вместе, ко взаимной радости. Поезд мчится по самой кромке берега вдоль всего Коринфского залива к северному краю Пелопоннеса, где и расположены Патры.
Патры—город-порт. У причала—огромные красавцы-паромы, отплывающие в Италию. Отец Иосиф так впечатлился их видом, что сравнивал потом горные монастыри с небесными портами.
Прямо на берегу Коринфского залива, на набережной, высится гигантский собор апостола Андрея, как нам объясняет Марина, «новый». Справа от него—тоже не маленький «старый» храм, рядом—ещё более старая колокольня, с которой соперничает по высоте толстая пальма.
Сначала идём в тот храм, что поменьше, прикладываемся к большому кресту, обжигающему взгляд своей формой,—«андреевскому». Рядом с храмом—пещера Андрея Первозванного, в недрах которой находится источник со святой водой.
И вот мы в неправдоподобно огромном главном соборе, где находятся мощи апостола, благословившего русскую землю,—честная глава и крест, на котором он был распят. Эти святыни возвращены католиками сравнительно недавно. В 1966 году по просьбе Константинопольского Патриарха Афинагора Папа Павел VI вернул главу апостола из Рима на место его мученической кончины. А крест во время Французской революции безбожные революционеры пытались сжечь. Одному католическому монаху удалось спасти из огня несколько фрагментов святого древа, которые теперь вмонтированы в раму (в раку? - Н.Б.) в форме андреевского креста.
Глава апостола находится в серебряной раке в виде храма, над ней—большой каменный балдахин. Группа громкоголосых голоногих туристов неожиданно переходит на шёпот и благоговейно прикладывается к мощам и кресту.
Мы тоже долго не можем отойти от святынь. С замиранием сердечным думаю: это же наш апостол! Это он, обойдя с евангельской проповедью побережье Средиземного и Чёрного морей—теперешнюю Турцию, Грецию, Македонию, основал церковь в городе Византий—будущем Константинополе, прошёл Абхазию, Крым, поднялся вверх по Днепру до места, где теперь стоит Киев, и, взойдя на высокий берег, водрузил крест, пророчествуя, что там будет великий христианский город. Это он отправился затем к славянским племенам в Новгород и воздвигнул крест на берегу Волхова. Оттуда доплыл до Ладожского озера, потом—до острова Валаам, где истребил капища Велеса и Перуна, установил каменный крест и обратил в христианство языческих жрецов. Потом отправился в Рим и вновь прошёл через Грецию. Достигнув Пелопонесса, пришёл вот сюда, в Патры, где ему, первому проповеднику Евангелия на Руси, суждено было принять мученическую смерть на кресте. Изображение этого креста теперь на флагах российского Военно-Морского Флота. Первый русский орден был в честь Андрея Первозванного, и высшая награда Русской Православной Церкви—орден святого апостола Андрея…
Ближайший автобус в горы—завтра в семь утра. А пока усаживаемся передохнуть в летнем кафе. Бесхитростно и живо, как будто всё было вчера, Марина рассказывает, что случилось с первозванным апостолом в древних Патрах. То было время гонений на христиан, в Риме уже распяли апостола Петра, родного брата святого Андрея. В Патрах тоже начались кровавые преследования христиан. У тогдашнего градоначальника Эгеата была жена—Максимилла. Она страдала тяжёлой болезнью, и апостол Андрей исцелил её, как и множество других горожан. Та уверовала во Христа, сбежала от мужа, основала монастырь. Однако сам правитель не принял проповеди апостола. Он бросил его в темницу, а затем приказал распять, привязав вниз головой за руки и за ноги цепями, чтобы тот дольше страдал. Вокруг места казни собралось множество народа, и Андрей два дня продолжал проповедовать со своего креста. Не зря «Андрей» означает «мужественный». А когда апостол испустил дух в сиянии света, Максимилла сняла его тело с креста и положила в гроб, приготовленный для неё самой. Место же, где был распят первозванный апостол, разрушило землетрясение…
Нас накрывает оглушительный колокольный звон: начали звонить на колокольне Андреевского собора. Солнце уже клонится к морю. Марина говорит, что нам лучше переночевать в монастыре на окраине Патр, чтобы с утра отправиться в Агиа Лавру. Такси выезжает из города и начинает круто подниматься в гору. Заходящее солнце заливает тёплым светом Патры у нас под ногами и превращает воды Коринфского залива в жидкое золото.
На юге темнеет стремительно, и пока мы взбираемся в гору, сумерки сгущаются в тьму. Монастырь, к которому мы подъезжаем, имеет то же посвящение, что и наш, в Камари—«Живоносный источник». Игуменья его—геронтисса Николая—старинная подруга сестры Марины. Они вместе подвизались много лет в одном монастыре, а потом разошлись по разным обителям, но с одинаковыми названиями. Эта обитель расположена на семейном участке игуменьи, которая распорядилась земельной собственностью по-своему—выстроила на нём монастырь.
В большом полутёмном монастырском храме идёт вечерня, которой мне до сих пор видеть не приходилось: больше десятка монашек в чёрных платках, спускающихся волнами на лицо и скрывающими его, поют всю службу, стоя на коленях и то и дело кланяясь до пола.
Правда, совсем недавно я видел почти тоже самое, но не в храме. В этом году на соискание Государственной премии Российской Федерации по литературе и искусству была выдвинута работа художника-концептуалиста Сергея Шутова. Она представляла собой странное завораживающее зрелище. Десятка полтора коленопреклоненных манекенов в чёрных монашеских одеждах ритмично били земные поклоны. В каждом из них был спрятан плеер с записанными молитвами на разных языках мира. Госпремию эта инсталляция не получила, но на выставке претендентов на премию экспонировалась, и происходило это в Третьяковской галерее.
Однако там смысл зрелища был направлен как бы к широте и толерантности, здесь же… Марина предупредила, что ничего фотографировать в этом монастыре нельзя. Первый раз в Греции мне запретили съемку. Оказалось, что монастырь этот—твердыня греческих старообрядцев, которые здесь называются «старостильниками».
Раскол произошел в 20-е годы, когда Элладская православная церковь перешла на григорианский календарь, т.е. на новый стиль. Часть ревнителей старины не захотела отступаться от юлианского, «святоотеческого» времяисчесления и откололась от официальной церкви. Истинно-православные старостильники называют её не иначе, как «еретиками», которые ввели «папский» календарь в угоду католикам, главным врагам православия. Борьба идёт не за календарь,—говорят они,—а за литургическое единство православных церквей. Как в известном анекдоте: «Войны не будет, но будет такая борьба за мир…»
Самих старостильников всё время раздирают внутренние раздоры, у них идут непрерывные споры между различными группировками по поводу монополии на абсолютную истину, и к какому именно отряду священной войны за чистоту истинного православия принадлежит этот монастырь, мы так и не разобрались. Но особо и не старались, зная, что с астрономической точки зрения календари эти «оба хуже». Тем более, что на самом деле Греческая церковь не полностью перешла на григорианский календарь, как это сделали, например, финские или эстонские православные, а компромиссно соединила григорианский солнечный год с традиционным исчислением пасхалии. Точно также, кстати, поступили в ХХ веке и Константинопольская, Антиохийская, Александрийская, Болгарская, Румынская и Американская православные церкви. Но в наступившем ХХI веке следить за перипетиями времяисчислительной борьбы становится все менее интересно.
Впрочем, на нас лично непримиримость греческих старообрядцев особенно не отразилась. Игуменья приняла нас сдержанно, но любезно, показала даже монастырские фотографии. Видно было, что нашу говорливо-смешливую Марину она очень любит, а ради этой любви терпит и нас. Тем более что упоминание о Савве Освященном действует неотразимо и на старостильников. Меня же Марина почему-то представила «димосиографосом», то есть «писателем». Наверное, потому, что я время от времени что-нибудь записывал в блокнот. Впрочем, это не помогло - фотографировать строгая игуменья мне так и не разрешила. Однако нас напоили чаем с просфорами, которые подавала послушница с мраморным античным лицом. В трапезной на стене среди икон—картинка с изображением явления креста в небе над Афинами на праздник Крестовоздвижения 14 сентября 1925 года—естественно, по юлианскому календарю, о чём рассказывает подробная подпись.
Ночевать нас с отцом Иосифом отправили в крохотный, но уютный, чистенький домик на отшибе монастырских построек. Дали будильник, чтобы встать ни свет, ни заря, и опять в сумерках—на этот раз предрассветных—мы покинули твердыню истинного православия. Игуменья сама села за руль монастырского микроавтобуса «Фольсваген» и отвезла нас всех в Патры—на автовокзал. Оттуда мы и отправлись в Агиа Лавру.
Рейсовый автобус «Патры—Калаврита» идёт круто вверх, в горы, по узкой петляющей дороге. С одной стороны—без всяких ограждений или предупреждений—пропасть, с другой—каменная стена, с которой, как видно, часто падают камни. Опасность реальна. Об этом свидетельствуют то и дело попадающиеся на глаза крошечные, вроде скворечников на ножке, часовенки с лампадкой и иконкой—«проскинитарьи» для поминовения погибших здесь людей.
Автобус почти полон. Входит контролёр, проверяет билеты, спрашивает, откуда мы. Проезжаем древний монастырь Хрисопозаритиса, прилепленный к краю глубокой пропасти как ласточкино гнездо,—контролёр останавливает автобус, и все ждут, пока я занимаюсь съёмкой.
Наконец мы у цели, на плоской вершине горы. Главный храм монастыря освящён в честь Успения Богородицы. Так что Лавра—Свято-Успенская. Но все называют её просто Агиа Лавра—Святая Лавра. Её основал в IX веке афонский монах Евгений, который пришёл сюда со своим другом Антонием (тот отправился дальше—в Киев, где создал Киево-Печерскую лавру и стал отцом русского монашества). Правда, древний пещерный монастырь, устроенный святым Евгением, находится в труднодоступном месте, и Лавра со временем переместилась сюда.
Настоятель Лавры отец Филарет—величественной, благообразной наружности и с мягкими и простыми манерами. Из огромных окон (обители? гостиной?) открывается захватывающий дух вид на окружающие горы. На вершине одной из них, неподалёку,—памятник героям освободительной борьбы XIX века, а на стенах гостиной—их портреты.
Агиа Лавра—духовное сердце Греции. Турки не решались подниматься в горы Пелопоннеса, и именно здесь народ Эллады копил силы и растил богатырей, чтобы сбросить четырёхсотлетнее турецкое иго.
Для нас отпирают монастырский музей—оружейную палату, художественную галерею и библиотеку одновременно. На стенах—византийские иконы, в витринах—древние рукописи, уникальные первопечатные книги. Появляется игумен и обращает наше внимание на большое золотое Евангелие, подаренное Лавре императрицей Екатериной II.
Драгоценные святыни монастыря—честные главы св. Филарета Милостивого и Алексия, человека Божиего, почитаемого и в Византии, и на Руси, мощи многих других святых. Специально для нас отпирают ещё одну церковь, уже рядом с Лаврой,—памятник национально-освободительного движения. 21 марта 1821 года митрополит Герман Патрский принял здесь присягу повстанцев, и отсюда, от стен Святой Лавры, началось антитурецкое восстание, охватившее всю Грецию и положившее конец турецкому господству…
Мы возвращаемся в Калавриту, а оттуда снова вверх—к монастырю Мега Спилеон, «Большая пещера».
Подъезжаем—«дежа вю», такое я уже где-то видел. А именно—на Святой Земле, близ Иерихона. Греческий монастырь на Сорокодневной горе точно так же вмурован в скалу, уходящую под небеса. Я-то там, правда, был туристом-паломником, один день, а отец Иосиф в том фантастически суровом, аскетическом месте монашествовал больше, чем полгода.
Но здесь, пожалуй, ещё круче—и в прямом и в переносном смысле. И братии побольше—на Горе искушений было трое (теперь двое), а в Мега Спилеон—аж десять человек. По меркам Греции—большой монастырь.
Встретивший нас высокий, дородный монах Виссарион провожает в чудесный пещерный храм. Здесь торжественный полумрак, тишина и покой.
Все-таки, неплохое это место для храма—пещера. Она находится в этом мире, но одновременно как бы и вне его, внутри него. А Мега Спилеон находится ещё и вверху, на горе, и до неё надо добираться. Поднявшись, обнаруживаешь, как одно пространственное измерение переходит в другое. Высота в глубину, горное в горнее. Пещера—образ убежища, инобытия, иного мира. В пещере родился Спаситель, и мир перевернулся, как сказал мой любимый Честертон про тайну рождественской пещеры: люди ищут под землею ад, здесь под землей оказалось небо.
Но пещера—это ещё и место погребения, гроб. Здесь, в пещере, произошло воскресение, здесь одержана победа над смертью. В пещерах раннехристианская церковь совершала богослужение, в них спасались святые подвижники. Когда видишь пещерный храм, понимаешь, что и любой христианский храм—в каком-то смысле пещера. Это находит наглядное выражение в сводах, куполе, во всем его внутреннем пространстве…
Храм в Мега Спилеон освящен в честь Успения Божией матери. Справа от алтаря—чудотворная икона Божией Матери, называемая «Праворучница» (очевидно, потому что Пречистая Дева держит Богомладенца на правой руке) и приписываемая евангелисту Луке. Я отношусь к этому весьма скептически—не сосчитать уж икон, приписываемых Луке. Тем более что это даже и не живопись, а почти скульптура—высокий рельеф чёрного цвета из мастики и воска. Отец Иосиф спорить не стал, заметил лишь: «Ох, какая намоленная икона!». Приложившись к образу, сел на высокое кресло в глубине церкви и долго сидел в полутьме, обхватив голову руками.
Не знаю, что там у него в голове, но вспоминаю, как мы были с ним в пещерном храме на Сорокадневной горе. Я приложился к Камню искушения, закрыл глаза, и какая-то сила тут же подхватила меня, закрутила, страшно закружила голову. Отец Иосиф успокоил: «Э, брат, да тут, каждый день такие чудеса»…
Сестра Марина, вдоволь наговорившись с Виссарионом, наконец, спохватилась: «Пу папас? Пу патер Иосиф?»
Идём в другую пещеру. В глубине её устроена иконно-фанерная инсценировка истории обретения иконы Божией Матери, которая явилась сначала девочке-пастушке по имени Евфросиния, а затем монахам с Афона, Симеону и Феодору, победившим обитавшего тут змея. В центре—источник святой воды, необыкновенно вкусной.
Монастырский музей церковных древностей ослепляет великолепием византийских икон, золотным шитьём риз, сиянием потиров и евангельских окладов. Рядом—скромная комнатка, плотно уставленная по периметру ковчежками с мощами святых. Боже мой, кого здесь только нет—весь месяцеслов!
Но пора покидать эту чашу благодати. Отец Иосиф поговорил с местными монахами, полистал расписание и заторопил нас на поезд. Какой поезд в горах? Он что, шутит? Я-то думал, нас сейчас обедом угостят, пора вроде. Но местные выносят нам обед «сухим пайком», и мы почти выбегаем из обители.
Сестра Марина говорит что-то про «такси», но отец Иосиф увлекает нас по петляющей дороге вглубь ущелья. Я, пытаясь снимать на ходу, за ними явно не поспеваю, отстаю безнадежно.
Но вот на повороте появляется что-то вроде беседки, они останавливаются—ну, наконец-то, думаю, сейчас сядем в тенечке, спокойно перекусим—и быстро сокращаю дистанцию. Ан, нет, стоят, машут руками. Марина показывает налево, дальше по дороге, а отец Иосиф—куда-то вниз. Кажется, он окончательно перехватил инициативу, и они срываются под откос. Добираюсь до поворота и глазам своим не верю—в глубину бездонного ущелья уходит усыпанная камнями крутая тропа. «Давай, давай,—кричит на ходу, уже издали отец Иосиф,—до поезда сорок минут, надо успеть!»
Прямо скажу, это не самая удачная его шутка. Но делать нечего, приходится догонять. Как я не сломал себе шею за этот марш-бросок—до сих пор удивляюсь. Когда мы в конце концов спустились, почти сбежали вниз, на мне нитки сухой не было. А отец-то Иосиф—в чёрном подряснике! А Марина-то, Марина! Ей же как никак 65 лет!
Оглядываюсь вверх—неужели мы только что были на такой высоте? Но самое невероятное—внизу, в кустах действительно проходят рельсы! Правда, какие-то странные, игрушечные, как в детском парке. А вот и деревянный домик станции—«Захлору Мега Спилеон». Из-за поворота появляется поезд. Вернее, не поезд, а что-то невообразимое: два ржавых крохотных вагончика, а между ними—старый, замасленный мотор. С опаской садимся.
Теперь я понимаю, что утренняя автобусная поездка была верхом комфорта и безопасности. Оказывается, железная дорога действительно может быть серпантином. Поезд едет сквозь бесчисленные туннели и по бессчётным мостикам, то есть не едет, а осторожно ползёт, иногда еле тащится, в особо опасных местах почти останавливаясь.
Порой кажется, что он натужно цепляется за рельсы. Потом оказывается, что так оно и есть. Это так называемая «зубчатая железная дорога», использующаяся в горных местностях—между рельсами узкоколейки расположена зубчатая полоса, с которой сцепляется шестерёнка локомотива.
То слева, то справа, а иногда по обе стороны—пропасти с бурной горной рекой на дне. Двери вагончиков открыты, здешние мужчины безмятежно сидят себе на ступенях, и, свесив ноги в бездну, курят…
Солнце закрывают огромные скалы над головой. Замирать от жути и восторга уже нет сил. Сколько будет продолжаться этот аттракцион? Время, кажется, остановилось.
И вдруг в одну секунду всё неожиданно преображается—снова солнце, пальмы, море! На берегу станция—«Диакофто», здесь ходят настоящие, большие поезда.
Пересаживаемся в них и разъезжаемся в разные стороны: Марина—в Патры, мы—в Камари. В станционном буфете успеваем ещё выпить капуччино. «Патер купастике?»—Марина сочувственно спрашивает об усталости отца Иосифа. А сама-то, сама-то! «О, когда я была молодая, прыгала по этим горам, как козочка. А сейчас совсем плохая стала. Спина болит, смещение позвонков. Я ведь в Патры к врачу поехала»…
Господи, помилуй! Остается, ужаснувшись от содеянного, с трепетом ждать субботы, когда опять встретимся в монастыре—чем-то ещё обернутся для нашей самоотверженной спутницы экстремальные виды паломничества?
В эти нежаркие дни с ветерком и случающимися иногда дождиками или ливнями Евангелия и Игорь Францевич решили, что дачный сезон закончился, и уехали в Афины, оставив в нашем распоряжении чудную камаринскую квартиру с приличным запасом всяческой еды. И тут наступило греческое тридцатипятиградусное бабье лето—горячая синь бездонного неба и бездонного моря. В такую погоду на новые подвиги нас не тянуло, и мы все четыре дня провели в Камари, тем более что и дело нашлось. Евангелия перевела с греческого на русский книжку одного модного афинского архимандрита и попросила отца Иосифа быть ее редактором, а я вызвался ему помочь. По утрам и вечерам мы купались в укромном месте неподалеку, а остальное время дня и ночи проводили у компьютера.
Книжка оказалась ужасно тяжелой по языку, с длиннотами, с бесконечными повторами, так что помучиться с ней пришлось изрядно. Называется она «Я видел Благодатный Огонь». Её автор—архимандрит Савва Ахиллеос—записал в 1980 году рассказ одного так называемого «Стража Гроба Господня», отца Митрофана. В молодости тот усомнился в ежегодном чуде, происходящем перед Пасхой в Иерусалимском храме, и приложил совершенно невероятные усилия, чтобы подсмотреть за явлением Благодатного Огня.
Навязчивая идея долго не давала покоя отцу Митрофану, пока в 1926 году ему, наконец, не удалось осуществить свой дерзновенный план. Каким образом—об этом в мельчайших подробностях рассказано в книжке. История почти детективная, удивительная, но вполне правдоподобная. В результате хитроумной интриги, тщательной подготовки и цепочки благоприятных случайностей герой книги оказался в момент схождения Благодатного Огня в углублении свода Кувуклии над Гробом Господнем.
И вот чему он оказался свидетелем: «…Я услыхал тихие шаги в приделе Ангела, затем показался силуэт Патриарха, он низко склонился, чтобы приблизиться к Живоносному Гробу. В ту минуту душевное мое волнение перешло все границы, и вдруг среди мертвой тишины мне послышался трепетный, едва уловимый шелест. Он был похож на тонкое дыхание ветра. И сразу же после этого я увидел Свет, который заполнил все внутреннее пространство Живоносного Гроба… Я ясно увидел лицо Патриарха. По его щекам текли крупные слезы… Пока Патриарх читал молитвы, Свет пришел в состояние сильного движения. Вращение его происходило с необыкновенной быстротой и силой. Вначале Свет был голубым, затем стал белым. Вскоре Свет приобрел округлую форму и в виде нимба встал неподвижно над головой Патриарха. Вслед за этим я увидел, как Блаженнейший Патриарх взял в свои руки пучки из 33 свечей, поднял их высоко над собою и стал молить Бога о ниспослании Благодатного Огня, очень медленно простирая руки к небу. Едва успел он поднять их до уровня головы, как вдруг в мгновенье ока в его руках зажглись все четыре пучка свечей, словно их приблизили к пылающей печи. В ту же секунду исчез тот нимб из Света, который был над его головой… А Блаженнейший Патриарх, преисполненный чувствами пасхальной радости и счастья, стал выходить из Гроба Господня».
Что обычно происходит дальше, уже не тайна, мы все видели это по телевизору—греческий архиерей передает огонь другим священнослужителям, терпеливо ожидающим его выхода, и он мгновенно разлетается по всему храму. Православная арабская молодежь становится на плечи друг другу и со свистом носится по храму. Занятно, что, оказывается, эти ребята из Вифлеема повторяют при этом такие слова: «Здесь Огонь, Истина и Жизнь» и «Христос—наш, Он родился в нашей деревне»…
Любовь к чудесам характерна для греческого религиозного сознания. Не случайно эту книгу переиздавали в Греции уже 12 раз! Помню, читал у Честертона, что подлинное чудо состоит в не том, что Пизанская башня не падает, а в том что ближайшая водонапорная башня не взрывается, не разлетается ежесекундно на атомы и молекулы, что мир держится и сохраняется «в руце Божией». Но что делать, мы и сами падки на всяческую экзотику и чудеса, а греки, оказывается—ещё больше.
Завершается книга рассказом, читать который нам, советским людям, без смеха было уже невозможно. О том, как тяжела бдительная служба Стражей Святых Мест, содержащих «границу на замке». «Ведь границы, за которые все борются, измеряются в сантиметрах. Если Страж будет беспечен, то малейшего упущения вполне достаточно, чтобы еретики им воспользовались. Они только и ждут подходящего момента, чтобы предъявить свои права на Святые Места, ибо мечтают об одном—как бы отнять их у православных и установить свое господство. Достаточно невзначай упасть одной какой-нибудь лампаде, как еретики тут же бросаются, чтобы установить её на прежнее место и таким образом заявить о своих правах. Если еретик успеет почистить несколько сантиметров в Храме Гроба Господня, будучи никем не замеченным, то он уже считает себя обладателем этого пространства. Даже оседающая пыль используется ими для присвоения Святыни. Если их рука протрет её за пределами границы, то они станут утверждать, будто уже месяцами проводят здесь уборку»…
«Еретики»—самое ласковое слово, которое автор находит для представителей инославных конфессий. А уж про иудеев и говорить нечего. Мы тут с отцом Иосифом даже поспорили. Он считал, что, редактируя текст, нужно оставлять всё как есть, религиозная нетерпимость, к сожалению, достаточно типична для греков, так что пусть все видят, что за тараканы у них в голове. Я же настоял на том, чтобы мы максимально смягчали особо злобные эпитеты, откровенную ругань и антисемитские выпады. В конце концов всё сделали по-моему. Но на обложке-то редактором будет значиться иеромонах Иосиф со своей еврейской фамилией. Так что, может быть, моё слишком смелое редактирование ещё выйдет ему боком…
По вечерам мы выносили стол на балкон и под оглушительный стрекот цикад подолгу гоняли чаи в благоуханной греческой ночи. Прямо над нами возвышалась наша гора с монастырём на вершине, где с наступлением темноты зеленоватым светом загорался огромный крест, кажущийся снизу совсем крошечным. Мы вспоминали, как познакомились и подружились на третьем курсе института связи. Это было как раз в конце сентября 1972 года, то есть ровно тридцать лет назад. Из гуманитарно сориентированных студентов нескольких технических вузов мы сколотили тогда вольную компанию «ЛИК»—«литературно-искусствоведческий клуб». Устраивали выставки, поэтические вечера, просиживали в Ленинке и Историчке, читали друг другу доклады, обменивались самиздатом, ходили по мастерским полуподпольных художников, по музеям и театрам… В «Лике» я был самодеятельным художником и искусствоведом, отец Иосиф (тогда просто «Кипер»)—поэтом (он им в душе и остался). Учась потом в Академии художеств, в Институте живописи, скульптуры и архитектуры имени Репина, я отчетливо ощущал, что главное в моем профессиональном образовании уже произошло раньше, тогда, когда мы были молодыми, когда с трудом добытые знания, умения, впечатления обжигали на всю жизнь.
Тогда же у будущего отца Иосифа произошла и первая встреча с Богом. Случилось это с помощью художественной литературы. Читая роман Фейхтвангера об Иосифе Флавии, он вдруг почувствовал себя присутствующим там, в Иерусалиме, во времена иудейских войн, и ощутил Святая Святых у себя в сердце, которое коснулся Господь. Через некоторое время при почти случайном чтении нескольких строк из Евангелия произошла ещё одна встреча с Богом, Иисусом Христом. Когда на последнем курсе он крестился, в таинстве крещения Дух Святой наполнил его благодатным светом. Тогда же стал ясен и жизненный путь: монашество и священство.
Я услышал об этом только сейчас, тридцать лет спустя, в ночной беседе на берегу моря, под святой горой, осененной светящимся крестом. Тогда же, в студенчестве, я был ещё очень далек от всего такого, и «про это» ничего знать не хотел. После института мы потерялись, и казалось, навсегда, но ещё через три года, пришла пора креститься и мне. Когда потом я вдруг отправился в путешествие в Почаевскую Лавру, то первым, кого увидел, переступив порог обители, оказался мой Кипер!
Он был послушником в Почаевской Лавре, затем окончил Духовную семинарию, мыкался по псковским приходам, монашествовал в Псковско-Печерской Лавре, служил в церквушке на кладбище в Пушкинских (Святых) горах около Святогорского монастыря, куда я приезжал к нему в трудные минуты личной жизни. Тогда же, в середине 80-х, мой друг стал мне духовным отцом. Самому отцу Иосифу Бог послал замечательных духовников, ныне, увы, покойных—отца Ореста Романовского и старца Макария, но главным его заочным учителем жизни и молитвы стал Авраам Позов, творческим наследием которого он занимается вот уже двадцать лет (см. ИиЖ, 2001, №11). Позов, кстати, был грек по национальности, родом из Грузии, жил в России, в Греции, в Германии. Книги свои издавал на русском. Думаю, отец Иосиф, подучив греческий, ещё откроет для греков труды этого выдающегося мистика, писателя и богослова, лучше многих знавшего о природе Благодатного Огня.
Наступила суббота, когда нужно опять подниматься на гору. Днём позвонил местный священник, патер Апостолос, окормляющий множество приходов в округе. Оказывается, он целый день крестит сегодня младенцев в нашем монастыре. Боясь не успеть на вечерню в Камари, предлагает отцу Иосифу поменяться службами: он отслужит вечерню на горе, а отец Иосиф—под горой, в камаринском храме. А потом, после вечерни, спустится за нами и отвезёт в монастырь. Так славно все устроилось.
Патер Апостолос—огромный, красивый, добрый, с густой седовато-русой бородой—так похож на русского деревенского батюшку, что кажется странным, что он не говорит по-русски. В чёрной густой тьме на своей старенькой машинке он быстро поднимает нас в гору по узкому безумному серпантину. Огромная оранжевая луна оказывается то слева, то справа, у меня голова кругом, а батюшки увлечённо беседуют по-гречески.
И вот уже мы сверху наблюдаем, как, отвезя нас, отец Апостолос стремительно удаляется вниз—фары его машины обвивают гору и теряются вдали. Под нами—созвездия нескольких прибрежных городов и горных деревень, над головой—настоящие созвездия, между ними—невидимое, но близкое море, вокруг нас—небо.
25 декабря у отца Иосифа юбилей—50 лет. Спрашиваю, где он будет его встречать. «Как где? Вот здесь и буду. Это же не католическое Рождество, как мы всегда считали. Наше, греческое, православное. Буду служить здесь, на горе».
Последняя ночь в монастыре, последние наставления и благословения. В келье как в самолёте, только не надо выглядывать в иллюминатор: мерцающие огоньки домов глубоко внизу—всегда рядом. Это в одни окна. В другие—очаровательный уютный дворик, весь в цветах. Оставляю отцу Иосифу подробные поминальные записки, рассказываю о каждом имени. У престола над облаками на еженедельных Литургиях он будет молиться о нас, в том числе и о нашем журнале, который он очень ценит.
Наутро в воскресенье—последняя Литургия. Строгие византийские распевы, ставшие уже такими родными. Затихают последние протяжные «Кирие, элеисон»…
Обхожу весь храм, грустно прощаюсь с ним. Всё хорошее кончается слишком внезапно.
Ан нет, ещё не конец! Вдруг откуда ни возьмись появляются отец Апостолос и множество нарядных людей с детьми. Боже мой! Вся вершина облеплена машинами. Это такие, оказывается, у греков крестины—вознесясь к небу, в монастыре, над облаками.
Снова в храм! Отец Апостолос служит долго, сосредоточенно. Ему как простая служка помогает настоятельница монастыря. Маленькая девочка норовит ухватить патера за бороду. Младенца раздевают, поднимают над огромной медной купелью, и тут она вдруг делает «пи-пи» прямо в уже освящённую воду. Думаете, начался переполох? Нет, все дружно засмеялись, даже геронтисса не выдержала.
Девочку наряжают в настоящее бальное платье с кокетливой шляпкой. Гости выходят из храма и выстраиваются на монастырском дворе в чинную очередь за гостинцами. Каждый получает на память игрушку и сладости. Потом рассаживаются пить кофе…
Но пришло время расставаться. Отец Апостолос уже ждёт нас в машине. Игуменья дарит мне иконку, благословляет на дорожку. Переполненный чувствами, пытаюсь обнять ставшую почти родной Марину. Ловко увернувшись от моих объятий, она лишь повторяет: «Приезжайте ещё!»
«Приезжайте ещё!»—говорят вечером при прощании в Афинах и Евангелия с Игорем Францевичем. Я обещаю, но сведёт ли нас жизнь ещё раз? Это было бы слишком хорошо, чтоб сбыться.
Но сбывается обычно самое невероятное.