Поезд «Москва—Прага» тронулся, и последний вагон, в котором я приехал, сразу оставил меня одного в самом конце перрона неведомого места—«Барановичи». «Это точно, что Баранович, то Баранович»—принялся я ругать себя новым словом за то, что ввязался в авантюру. Еду, неизвестно к кому, не зная ни адреса, ни телефона—только е-мейл. А на что он мне здесь, на перроне?
А дело было так. По электронной почте в редакцию «Истины и Жизни» обратились из одного зарубежного католического фонда, и, рассыпаясь в комплиментах в адрес дизайна журнала, пригласили в эти самые Барановичи к каким-то «вербистам», устраивающим для белорусских издателей религиозной прессы что-то вроде курсов повышения квалификации по книжно-газетно-журнальному дизайну. Подозрительное, прямо скажем, название—«вербисты». Главный редактор отец Александр Хмельницкий успокоил: никакие они не сектанты, это католический орден, занимающийся издательским делом. Вербисты эти обещали встретить. И что теперь? Куда ранним утром деваться с тяжеленными сумками, набитыми книгами и журналами—наглядными пособиями? Я ведь даже на карте не посмотрел, где эти Барановичи находятся.
Но вот на перроне показывается улыбающийся человек в белой рубашке, на ходу сворачивающий лист бумаги, очевидно, с моей фамилией. «Больше никого не осталось, так что это, конечно, Вы?»—«Я»—«Брат Корнелиуш»—представляется он и легко подхватывает мои сумки. Похожий на немца высокий, рыжеватый блондин с крепкой шеей, сильными руками. Ему бы автомат в руки, и—типичный «фриц». Садимся в такси. «А у Вас нет немецких корней?»—«Я из-под Катовице, а это Силезия—та часть Польши, которая до войны была Германией. Моя бабушка так и не научилась говорить по-польски». Да, совсем недавно, на месте наших дедушек, мы вполне могли бы находиться в разных окопах. Вербист этот говорит мягким, тихим голосом, и с «образом врага» никак не вяжется кротость и спокойствие, которое он излучает. «Простите, Вы священник?»—«Да нет, я брат». Вот в каком смысле «брат», просто монах, значит… «А куда мы едем? Где я буду жить?»—«У нас, в монастыре».
…В монастырях мне до этого доводилось жить дважды, тоже каждый раз по неделе. В конце 70-х—в Почаевской Лавре. Помню первые слова, услышанные в Лавре: «Откуда, милок? Из Москвы? Как там Святейший? Ему сейчас тяжело—католики давят…» Второй раз—в прошлом году, в православном греческом монастыре на Поле Пастухов под Вифлеемом (см. «Истину и Жизнь», 1999, №4). Покидая святых людей на Святой земле, получил такое напутствие своего друга-духовника: «Если будешь публиковать статью о Поле Пастушков, делая макет, постарайся, чтоб рядом не оказалось портрета Папы, и чтоб обложка была не католической. А то я не смогу даже показать журнал своим—а объяснять им бесполезно, к сожалению, то уже не лечится». И вот в третий раз, попадаю, оказывается, в монастырь. И как раз к ним, к католикам.
У меня самого отношение к католикам—лояльное, но прохладное. Статьи в «Истине и Жизни» про католичество, которые доводится читать на протяжении пяти лет работы в журнале, добавляют скорее лояльности, чем теплоты. Действительно сердечные чувства вызывает лишь светлый образ Папы Иоанна Павла II. И еще маленькая святая—Тереза из Лизьё. В прошлом году, как раз перед самой поездкой на Святую землю, я делал дизайн брошюрки про нее, впрочем, в тот момент весьма формально. И вот приезжаю на Поле Пастушков и вдруг замечаю в келье моего друга малюсенький знакомый образ. «Постой, а это у тебя кто?»—«Э-э, брат. Ты всё равно её не знаешь. Это моя любимая католическая святая»—отвечает православный иеромонах—«Тереза из Лизьё?»—«Точно! А ты откуда знаешь?»—«Да у меня в руках все её фотографии только что перебывали!» Вернувшись со Святой земли, отыскал «Историю одной души» и вот тут уже оценил малую Терезу по-настоящему. С тех пор ее образок занял место и у меня в домашнем иконостасе…
Между тем такси въезжает в распахнутые настежь ворота, и мы оказываемся во дворе аккуратного белого здания с крестом, таинственными буквами «SVD» на фасаде и вывеской: «Дом Святой Троицы». Альпийские горки, цветы, чистота. Брат Корнелиуш провожает меня в мою комнату на третьем этаже. Сочные деревянные стропила, на белой стене—большое медное распятие.
На столе трехзвездочной кельи, как в гостинице—рекламный листок. Но он о работе миссионеров в Барановичах. Из него узнаю, что вербисты проводят здесь в шести населенных пунктах занятия по катехизису, организовали Катехизический Колледж для подготовки помощников среди мирян, строят костел новой святыни Матери Божией Фатимской в сорокатысячном микрорайоне, который является их основным приходом. Что «кухня для бедных» ежедневно кормит 150 одиноких и пожилых людей. Что на территории прихода проживает немало детей, пострадавших от аварии в Чернобыле, и миссионеры посвящают им много времени и энергии. Что в Доме Святой Троицы работает издательство, выпускающее журнал «Диалог», и студия звукозаписи, которая скоро станет первой в Белоруссии христианской радиостанцией… Многое из этого мне скоро предстоит увидеть своими глазами. Завершается текст такими словами: «Двадцатый век—век экуменизма. В разных местах мира люди говорят на эту тему, а нам Бог дал возможность на практике реализовывать просьбу Иисуса "да будут все едино". Восток особенно нуждается в даре Духа Единства»…
Через полчаса—начало занятий. Группа уже собралась и ждет меня. Восемь человек, среди них—монахиня в черно-белом облачении. Знакомимся. Олег Глеков, Инна Ламака и сестра Павлия—из Минска, где они делают журналы «Ave Maria», «Наша вера», «Маленький рыцарь непорочный» и «Католические новости». Гелена Вишневская, Данута Рапейко и Ирэна Силиневич—из Гродно, они занимаются изданием религиозных книг, журнала «Милосердие» и газеты «Слово жизни». Юрий Серафимович и Ольга Леоненя—местные, из редакции журнала «Диалог». Тиражи, на зависть, огромные. У «Диалога», например—14 тысяч.
Даю первое задание. Сестра со странным именем справляется лучше всех. «Как, простите, Вас зовут?»—переспрашиваю я—«Сестра Павлия. От апостола Павла, в день его обращения я принимала обеты». У нее сосредоточенное, почти суровое лицо, но стоит задать вопрос, оно озаряется лучезарной улыбкой. «А до того как Вас звали?»—«Вот как её»—улыбается и показывает глазами на Ольгу. (Опять задал, потом оказалось, бестактный вопрос: у них не рекомендуется вспоминать и называть свое мирское имя)—«А у Вас есть образование?»—«Я учительница младших классов. После школы окончила Педагогический колледж в Барановичах, потом ушла в монастырь». Художественного или дизайнерского образования, оказывается, нет ни у кого. Но есть опыт работы и желание, огромное желание учиться, это чувствуется сразу. Занимаемся весьма усердно. Время от времени в дверях тихо появляется брат Корнелиуш, давая понять, что нас ждет обед или что пора сделать перерыв на кофе. Перед едой кто-нибудь читает молитву: по-русски, по-польски или по-белорусски. После обеда остается минут двадцать свободного времени. С любопытством осматриваясь, захожу в расположенную здесь же, в Доме, церковь. В алтаре—большой образ ветхозаветной Троицы, надпись «Обновить всё во Христе» по-белорусски. Храм пуст, густо украшен берёзками, как и у нас на Троицу, в углу—большая скульптура Фатимской Богоматери. И не сразу замечаю стоящую перед ней на коленях сестру Павлию. Чувствуя себя папарацци, фотографирую…
После занятий вся группа отправляется на мессу в костел Божьей Матери Фатимской, расположенный в километре, в чистом поле около дороги, за которой—густо застроенный микрорайон. Костел новенький, вокруг еще следы строительства.
В костелах я бывал много раз. В основном туристом—в разных шедеврах архитектуры за рубежом. Каждый раз, когда в них оказывалась служба, визиты были недолгие. Так, потопчешься несколько минут за спинами людей, молящихся на непонятном языке… Когда храмы пустовали, можно было как следует рассмотреть их убранство и устройство. И всегда поражался, вернее, привычно уже констатировал, что как бы ни была прекрасна готика и восхитительны витражи, церковный дух здесь какой-то чужой. Одни эти ряды скамеечек чего стоят! Мало того, что прихожане на службе сидят, как в зрительном зале, надо было придумать еще эти комфортабельные полочки для коленопреклонения! А эти будочки для исповеди со всеми удобствами! Не говоря уже о надрывно-эмоциональных скульптурах, о натуралистических, слащавых картинах вместо икон, о тяжеловесно-плотском реве органа, обличенного Флоренским. «Дом—машина для жилья»—говорили конструктивисты. А это—не храм, какая-то машина для богослужения. А если и дом, то холодный. Молиться в нем невозможно.
И вот мы в костеле. Просторное белое пространство. На месте запрестольного образа—золоченый горельеф. Фигура Богородицы, стоящая на кроне фатимского дуба, обнимающей золотой земной шар. Сделано со вкусом, вполне по-дизайнерски, и выглядит впечатляюще. На стене костела—несколько больших икон. Среди них—Кирилл и Мефодий. У Кирилла в руках свиток, как у пророка, а на нем вместо текста—весь русский алфавит, написанный полууставом, вносящим сюда церковно-славянскую ноту. Внимание привлекла и еще одна икона, на ней изображена монахиня почему-то на фоне Собора Святого Петра в Риме и московского Собора Василия Блаженного. Оказывается, это святая Болеслава Ламент, до революции основавшая в России орден Сестер Миссионерок Святого Семейства для трудов и молитв по объединению православной и католической Церквей. Около десятка присутствующих на мессе монашек в точно таких же, как на иконе, одеяниях, принадлежат этому ордену, и трехэтажное здание за костелом Божией Матери Фатимской—их монастырь. Там расположена и кухня для бедных…
Но вот месса начинается, опускаю колени вслед за всеми на эту самую полочку. Господи, помилуй, это же совсем не так комфортно, как казалось со стороны.
Первые слова, которые я слышу… Слова, от которых сердце в одно мгновение тает… Слова, протяжный распев которых больше года стоит у меня в ушах после Поля Пастушков—«Кирие, элейсон!» «Господи, помилуй!»—по-гречески.
Дальше—по-польски. Но тоже почти все понятно: «Серце Иезуса, Сына Ойтца Пшедвечного, змилуй сень над нами!»—поет весь храм, заполненный народом, и непроизвольно начинаю подпевать и голосом и сердцем. Потом мне сказали, что эта была литания Сердцу Иисусову, которому посвящен месяц июнь. Последние ее слова: «Баранку Божи, змилуй сень над нами!»—«Что за баранки?»—«Агнец Божий». Вот и название «Барановичи» приобретает новый смысл. Дальше тоже всё более-менее понятно: и покаяния, и прошения, и «Символ веры», и «Отче наш», а уж Апостол и Евангелие и вовсе почему-то читают по-русски. Проповедь же—по-белорусски. И все время надо то вставать, то сползать на колени, то садиться, опять вставать—расслабляться некогда. В один из моментов все начинают обмениваться рукопожатиями. Незнакомые люди оборачиваются и, улыбаясь, дружелюбно протягивают руки. А сзади изо всех сил старается дотянуться группа молодёжи. Лица светлые, искренние. Месса пролетела в один миг. Я ее не наблюдал, я в ней участвовал.
…Выходим из костела. «А Вы всегда были католиком?»—спрашиваю Олега, который всю мессу был рядом. «Да я не католик, я православный. Но в костёле очень часто бываю, в наш собор только причащаться хожу. Последний раз вот на Пасху был. На службу приезжал Лукашенко, который тут как-то объявил себя "атеистом православной ориентации". Дорогу в храм ему ОМОН с собаками прокладывал. Это еще ничего, но наши, наши-то старушки так рвались на живого "батьку Лукашенко" посмотреть, что чуть всех не подавили»…
На другой день, 13 июня, мы опять в Фатимском костеле. Здесь тринадцатое число каждого месяца—праздник, потому как явления в Фатиме пять раз приходились на тринадцатые числа… Прямо передо мной оказываются две очаровательные на взгляд двух-трёхлетние девчушки. Одна из них, весёлая и бойкая, повернувшись, начинает хлопать меня по руке, пытаясь играть в «рыбку-рыбку-окунёк». Морщусь, делаю вид, что она хлопнула меня слишком сильно. Вторая, задумчивая, стеснительная, иногда посматривавшая на нас, неожиданно потянулась ко мне, стоявшему в этот момент на коленях, и, жалея, поцеловала пухленькими губками. «Как тебя зовут?»—спрашиваю шёпотом, не надеясь на ответ. Но маленькая утешительница опять обернулась и, сияя бездонными глазами, назвала свое имя: «Тереза!»…
Месса завершается крестным ходом, который обносит вокруг костела Фатимскую скульптуру Матери Божией. Сначала её несут четверо ксензов-вербистов, потом четверо мужчин, потом женщин, потом монашек—Миссионерок Святого Семейства, потом опять—священники…
Всю неделю мы занимаемся с утра до вечера. Пытаюсь втиснуть в несколько дней курс, который читаю три семестра у себя в Высшей академической школе графического дизайна Московского художественного училища прикладного искусства… Учу дизайну, а себе открываю глаза на вербистов и вообще на католичество. Всё интересно, потому в перерывах между занятиями задаю множество бестактных вопросов.
Оказалось, что Юра, например, тоже православный. «Сначала вербисты купили обыкновенный деревенский дом, на нём светящийся крест из неоновых трубок сделали. Все думали—точно, сектанты какие-то… Это же всё у меня на глазах строилось, поднималось. Я когда сюда пришёл и увидел, как эти вербисты работают, был поражен. И до сих пор на них удивляюсь. Святые люди. И здесь удивительно простые человеческие отношения. Со священником можно в снежки поиграть. Не то, что у нас, как к иконе прикладываться к нему подходишь. Меня сосед спрашивает: "Что, на католиков работаешь?"—"А какая разница, где Богу служить?"—"Ха! Ну, ты даёшь!"—и смотрит на меня как на безнадёжно больного. А мне здесь хорошо. Я тут им своего сына в летний лагерь отдал. Сначала волновался, там обстановка бедная, матрацы на полу. Приехал как-то тайком проведать. Приоткрыл дверь и вижу—и ему там хорошо. Он меня даже не заметил, а я не стал заходить, так и уехал».
И сестра Павлия из православной семьи. «А как родители отнеслись к Вашему уходу в католический монастырь?»—«Сначала—плохо. Но это их всерьёз озадачило. И пытаясь меня понять, они стали гораздо ближе к Богу».
Приходских детей мне довелось увидеть в один из вечеров. Брат Корнелиуш как-то предложил: «Хотите с настоятелем Фатимского костела познакомиться?»—«Конечно». Мы вышли из Дома, в машину садился энергичный молодой человек в кожаном жилете, надетым на футболку. Оказалось, это и есть отец Ян Глинка. Через минуту мы уже мчимся с ним за город, в деревню Дарево, где он восстановил старый костёл и построил дом с усадьбой для работы с детьми. «Всё только через детей можно поднять»—уверен отец Ян. Начался летний лагерь, у детей сегодня—костёр, и мы едем их проведать. За костелом, под горкой—человек тридцать детей всех школьных возрастов. Завидев нас, бросились навстречу, облепили со всех сторон. С детьми у костра—еще один молодой ксендз, отец Конрад, тоже в джинсах, и сестра Бернадета в таком же, как у сестры Павлии, доминиканском облачении. Дети рассказывают свои последние новости, а потом возвращаются к своему занятию: весёлому хороводу вокруг костра под какую-то польскую песню под гитару. Отец Конрад и сестра Бернадета прыгают и размахивают руками вместе с ними.
Подъезжаем к костёлу, двое рабочих что-то выясняют у отца Яна, потом—к дому-усадьбе, какие-то вопросы с ним решает еще более молодой управляющий. «Всеми делами заведует. Я ему полностью доверяю. Между прочим, тоже православный. По делам милосердия мы работаем вместе с сестрами-миссионерками, в работе с детьми нам помогают доминиканки, а в издательстве, в студии звукозаписи—почти одни православные. Мы не делаем различия. Многие добровольно и бесплатно приходят помогать хорошему делу. Главное, создать такой очаг христианской культуры, который мог бы потом жить своей самостоятельной жизнью». Этот миссионерский мотив: посеять семена и—дальше, дальше, я потом неоднократно слышал в разных разговорах. Тем временем стемнело, дети вернулись в дом, напоследок я опять как папарацци тайком снимаю, как сестра Бернадета, повторяя через слово «мои дорогие», делает детям строгие внушения по поводу распорядка дня.
Некоторых из детей я еще увижу в воскресенье в даревском костеле, где отец Ян будет служить праздничную мессу, а они, одетые в белые наряды, будут принимать первое причастие, которое у католиков происходит в девять лет. А пока мы возвращаемся в Дом Святой Троицы, отец Ян хочет показать мне свою гордость—студию звукозаписи. Забираемся под самую крышу. Студия очень качественно оборудована. Сюда приезжают записывать христианские мелодии не только со всей Белоруссии, но и из России. Это основа для будущей радиостанции. Сначала надо создать базу, объединить людей вокруг дела, а потом уже открывать его. Отец Ян садится за пульт и один за другим ставит диски. Вот экуменическая песня «Протяни скорее руку другу», переведенная с итальянского. Исполнять её начинает католичка, подхватывает баптист, а завершает православный. «Сейчас, слушайте, он перейдёт в другую тональность!» Отец Ян взмахивает руками, показывая, как сейчас вступит виолончель. А вот и сам он среди солистов на концерте в Польше, где их ансамбль завоевал на конкурсе христианской песни первое место. Время, однако, заполночь.
На другой день в обеденный перерыв брат Корнелиуш знакомит меня с архитектором братом Белой. Из окна студии красивый вид на его детище—Фатимский костёл. Он проектирует, стараясь приспособиться к местным традициям. Белёные стены, открытые деревянные детали конструкции, красные крыши—характерные признаки его стиля. Брат Бела (он венгр)—директор созданного здесь вербистами архитектурно-строительного бюро, которое делает проекты для новых и восстанавливаемых костёлов по всей Белоруссии. Это тоже почерк вербистов—охватывать своей заботой целый регион. Строительное бюро, как и издательство, и студия, и будущая радиостанция—предназначено для всей Белоруссии. А всего-то их вербистов в этом Доме—человек десять. Но это как закваска, заставляющая бродить всё тесто.
Барановичи, оказывается, расположены очень удобно, в самом центре западной Белоруссии, почти сплошь католической. Это крупнейший транспортный железнодорожный и автомобильный узел, и с этим связан выбор места для «опорного пункта» вербистов. «Наш основатель всегда предпочитал коммуникационные узлы,—говорит брат Корнелиуш, и мы следуем его примеру». Орден вербистов был основан сто двадцать пять лет назад в Голландии немцем Арнольдом Янссеном. Тысячи миссионеров Божественного Слова работают сегодня в 60 странах мира. Строго говоря, «вербисты»—это не один, а три ордена. Во-первых, мужской орден «Общество Божественного Слова», по-латыни—«Societas Verbi Divini», сокращенно «SVD». Эти три буквы и украшают фасад нашего дома. Во-вторых, аналогичный ему женский орден «Общество Служительниц Святого Духа», миссионерок, активно работающих в миру. Третью сторону треугольника составляет женский орден строгих затворниц, которые день и ночь молятся за первые два ордена, за тех, кто в мире (хотел сказать, «кто в море», но и мир—море житейское). «День и ночь»—не метафора. Затворницы, сменяя друг друга, служат в вербистских монастырях непрерывную службу перед Святыми Дарами, испрашивая благодати для миссионеров, и этот орден так и называется—«Общество Непрерывного Поклонения Святым Дарам».
В пятницу коридоры заполняют студенты Катехического колледжа, приехавшие сдавать экзамены. Собственно, и наши занятия должны закончиться. Но в пятницу возвращается в Минск только дисциплинированная сестра Павлия. Остальные решают остаться на субботу, и мы продолжаем заниматься целый день. В субботу вечером расстаемся друзьями, а я остаюсь еще на день. День этот—праздник Троицы. И где же его встречать, как не в Доме Святой Троицы? Тем более что это, кажется, единственный праздник, совпадающий у нас с католиками. Пятидесятница, день сошествия Святого Духа, в католическом календаре, как и остальные пасхальные праздники—на неделю раньше. В этот день костёлы украшаются берёзками, которые стоят всю неделю. А праздник Троицы отнесен у католиков на следующее воскресенье, благодаря чему он и совпадает с православной Троицей.
В Троицын день я побывал на четырех мессах: в Доме Святой Троицы, в Фатимском костеле, в костеле деревни Дарево. Последняя месса, под вечер—на стройке начавшего поднимать свои стены костёла под Барановичами. Здесь происходило освящение краеугольного камня, на него прибыл кардинал Казимир Свётаг—глава католической церкви в Белоруссии. Мы с братом Корнелиушем фотографируем с высоты, со стен будущего костела, глядя на все происходящее со стороны неба. Строящийся костел еще не покрыл каменными покровами свои внутренние пространства. В своей весенней обнаженности он вместе со сводом небес соединяет продольно-осевую горизонталь западных базилик с вертикальным взлётом купольных православных храмов. Пронзительно-голубое небо с ослепительно яркими облаками, пролетающими над собравшимися в одном месте, объединяет их со всем миром. Важно, чтобы поднимающиеся стены не дошли до этого неба и не стали глухими межконфессиональными перегородками…
На вокзал меня подвозит отец Конрад. Он только что вернулся из велосипедного похода вместе с детьми, которых я видел у костра. Он придумал марш-бросок на троицкую мессу в вымирающее село, находящееся в тридцати километрах от Барановичей. Там живут одни старики, и, надо думать, этот день стал для них настоящим праздником.